Вы находитесь на сайте Ольги Арефьевой www.ark.ru.


Прочитала за несколько часов небольшую, но потрясшую меня книжку. Давно меня так не переворачивало...
Очень интересные сведения об авторе этой книги, о том, кто на самом деле главные герои и кто автор теперь - узнала только сейчас. Разместила их в конце.

Ольга Арефьева

Павел Санаев (1969 г.р.) написал в 26 лет повесть о детстве, которой гарантировано место в истории русской литературы. Хотя бы потому, что это гипербола и экстракт состояний, знакомых почти всем, и в особенности советским детям, но никогда еще не представленных в таком концентрированном виде.
От других сочинений на ту же тему, опубликованных в 90-е гг. (А.Сергеева, Д.Галковского), эту повесть решительно отличает лирический характер, в чем, собственно, и состоят загадка и секрет ее обаяния. Это гомерически смешная книга о жутких превращениях и приключениях любви (которая и есть "все, в чем мы нуждаемся", как пели "Битлз"). Поэтому она адресована самому широкому кругу читателей, независимо от возраста, пола и мировоззрения.

http://www.ruskino.ru/povest/povest.php

Павел Санаев

Похороните меня за плинтусом

Посвящается Ролану Быкову

Меня зовут Савельев Саша. Я учусь во втором классе и живу у бабушки с дедушкой.

Мама променяла меня на карлика-кровопийцу и повесила на бабушкину шею тяжкой крестягой. Так я с четырех лет и вишу.

Свою повесть я решил начать с рассказа о купании, и не сомневайтесь, что рассказ этот будет интересным. Купание у бабушки было значительной процедурой, и вы в этом сейчас убедитесь.

КУПАНИЕ

Начиналось все довольно мирно. Ванна, журча, наполнялась водой, в которой плавал пластиковый термометр. Все время купания его красный столбик должен был показывать 37,5. Почему так, не знаю точно. Слышал, что при такой температуре лучше всего размножается одна тропическая водоросль, но на водоросль я был похож мало, а размножаться не собирался. В ванную ставились рефлектор, который дедушка должен был выносить по хлопку бабушки, и два стула, которые накрывались полотенцами. Один предназначался бабушке, другой... не будем забегать вперед.

Итак, ванна наполняется, я предчувствую "веселую" процедуру.

- Саша, в ванную! - зовет бабушка.

- Иду! - бодро кричу я, снимая на ходу рейтузы из стопроцентной шерсти, но путаюсь в них и падаю.

- Что, ноги не держат?!

Я пытаюсь встать, но рейтузы цепляются за что-то, и я падаю вновь.

- Будешь надо мной издеваться, проклятая сволочь?!

- Я не издеваюсь!

- Твоя мать мне когда-то сказала: "Я на нем отыграюсь". Так знай, я вас всех имела в виду, я сама отыграюсь на вас всех. Понял?!

Я смутно понимал, что значит "отыграюсь", и почему-то решил, что бабушка утопит меня в ванне. С этой мыслью я побежал к дедушке. Услышав мое предположение, дедушка засмеялся, но я все-таки попросил его быть настороже. Сделав это, я успокоился и пошел в ванную, будучи уверенным, что если бабушка станет меня топить, то ворвется дедушка с топориком для мяса, я почему-то решил, что ворвется он именно с этим топориком, и бабушкой займется. Потом он позвонит маме, она придет и на ней отыграется. Пока в моей голове бродили такие мысли, бабушка давала дедушке последние указания насчет рефлектора. Его надо было выносить точно по хлопку.

Последние приготовления закончены, дедушка проинструктирован, я лежу в воде, температура которой 37,5, а бабушка сидит рядом и мылит мочалку. Хлопья пены летают вокруг и исчезают в густом паре. В ванной жарко.

- Ну, давай шею.

Я вздрогнул - если будет душить, дедушка, пожалуй, не услышит. Но нет, просто моет...

Вам, наверное, покажется странным, почему я не мылся сам. Дело в том, что такая сволочь, как я, ничего самостоятельно делать не может. Мать эту сволочь бросила, а сволочь постоянно гниет, и купание может обострить все ее сволочные болезни. Так объясняла бабушка, намыливая мочалкой мою поднятую из воды ногу.

- А почему вода такая горячая?

- На градус выше тела, чтобы не остывать.

- Я думал, водоросль.

- Конечно, водоросль! Тощий, зеленый... Не нога, а плетка. Спрячь под воду, пока не остыла. Другую давай... Руки теперь. Выше подними, отсохли, что ли? Встань, пипку вымою.

- Осторожно!

- Не бойся, все равно не понадобится. Развернись, спину потру.

Я развернулся и уткнулся лбом в кафель.

- Не прислоняйся лбом! Камень холодный, гайморит обострится.

- Жарко очень.

- Так надо.

- Почему никому так не надо, а мне надо? - Этот вопрос я задавал бабушке часто.

- Так никто же не гниет так, как ты. Ты же смердишь уже. Чувствуешь?

Я не чувствовал.

Но вот я чистый, надо вылезать. Облегченно вздохнув, я понимаю, что сегодня бабушка меня не утопит, и выбираюсь из ванны. Теперь вы узнаете, для чего нужен был второй стул, - на него вставал я. Стоять на полу было нельзя, потому что холодный сквозняк дул из-под двери, коварно обходя уложенный на его пути валик из старого одеяла, и мог остудить мои ноги. Балансируя, я старался не упасть, а бабушка меня вытирала. Сначала голову. Ее она тут же завязывала полотенцем, чтобы не остыли мокрые волосы. Потом она вытирала все остальное, и я одевался.

Надевая колготки - синие, шерстяные, которые дорого стоят и нигде не достать, - я почувствовал запах гари. Одна колготина доходила лишь до щиколотки. Самая ценная ее часть, та, которая образует носок, увы, догорала на рефлекторе.

- Вонючая, смердячая сволочь! (Мне показалось, что зубы у бабушки лязгнули.) Твоя мать тебе ничего не покупает! Я таскаю все на больных ногах! Надевай, замотаю полотенцем ногу!

Надев колготки до конца, я поднял ногу, пальцы которой торчали из сгоревшей колготины, и вручил ее бабушке. Бабушка принялась накручивать на нее вафельное полотенце наподобие портянки, а я от нечего делать стал изучать себя в зеркале. В ванной было так жарко, что я сделался красным, как индеец. Сходство дополняли полотенце на голове и пена на носу. Засмотревшись на индейца, я забыл, что мы с бабушкой выполняем на шатком стуле почти цирковой номер, потерял равновесие и полетел в ванну.

- Сво-о-оло-очь!!!

Пш-шш!! Бах!!

Тем временем дедушка смотрел футбол. Чу! Его тугое ухо уловило со стороны ванной странный звук.

- Рефлектор надо выносить! - решил он и побежал.

Бежал он быстро и впопыхах схватил рефлектор за горячее место. Пришлось отпустить. Рефлектор описал дугу и упал бабушке на колени. Подумав, что, услышав всплеск, дедушка бросился меня спасать и неудачно отыгрался на бабушке, я хотел было все объяснить, но в ванной уже бушевала стихия.

- Гицель(*) проклятый, татарин ненавистный! - кричала бабушка, воинственно потрясая рефлектором и хлопая ладонью другой руки по дымящейся юбке. - Будь ты проклят небом, Богом, землей, птицами, рыбами, людьми, морями, воздухом! - Это было любимое бабушкино проклятие. - Чтоб на твою голову одни несчастья сыпались! Чтоб ты, кроме возмездия, ничего не видел!

Далее комбинация из нескольких слов, в значении которых я разобрался, когда познакомился с пятиклассником Димой Чугуновым.

- Вылезай, сволочь!

Снова комбинация - это уже в мой адрес.

- Будь ты проклят...

Любимое проклятие.

- Чтоб ты жизнь свою в тюрьме кончил...

Комбинация.

- Чтоб ты заживо в больнице сгнил! Чтоб у тебя отсохли: печень, почки, мозг, сердце! Чтоб тебя сожрал стафилококк золотистый!

Комбинация.

- Раздевайся, буду вытирать заново!!!

Неслыханная комбинация!

И снова,
и снова,
и снова...

УТРО

- А все равно красная ягода лучше черной! - раздался истошный крик, и я проснулся.

Крик был так ужасен, что я подскочил на кровати и долго озирался в страхе по сторонам, пытаясь понять его происхождение, пока не догадался, что кричал я сам во сне. Поняв это, я успокоился, оделся и вышел из спальни.

- Чего так рано встал? - удивилась бабушка, стоявшая в дверях кухни с фарфоровым чайником в руках.

- Проснулся.

- Чтоб ты больше никогда уже не проснулся! - Бабушка была явно не в духе. - Мой руки, садись жрать.

Я хорошо вымыл руки, дважды намылив их, и стал вытираться махровым полотенцем с зайчиками. В ванную заглянула бабушка.

- Мой руки снова! Этим полотенцем вытирался вчера этот вонючий старик, а у него грибок на ноге!

Я перемыл руки и окончательно убедился, что бабушка сегодня не в духе. Причиной тому был "вонючий старик", что в переводе с бабушкиного языка обозначало моего дедушку. Дедушка сидел в кухне на табуретке и сосредоточенно ковырял вилкой винегрет из рыночных овощей. Прогневил он бабушку тем, что нашел фарфоровый чайник. Две недели назад бабушка заварила в этом чайнике травяной сбор на основе мать-и-мачехи, поставила его на видное место и по сей день не могла найти - в кухне было такое количество банок, баночек, коробочек и пакетов, что любое видное место пропадало с глаз, стоило отнять руку от поставленного на него предмета. Нашелся чайник на холодильнике в окружении трех пачек чая, банки с гречневой крупой, двух кульков чернослива и сломанного тульского будильника, над звонком которого навсегда замерли медведи-кузнецы с обломанными молотками. Бабушка подняла крышку, нашла в чайнике вместо целебного отвара заплесневелую массу и стала кричать, что в такую же массу дедушка превратил ее некогда блестящий мозг.

- Отличницей была, острословкой, заводилой в любой компании, - сетовала бабушка, вычищая из чайника плеснь, - парни обожали. "Где Нинка? Нинка будет?" Во все походы брали, на все слеты... Встретила тугодума - за что, Господи? Превратилась в идиотку.

Я нетерпеливо спросил, когда же бабушка даст мне завтракать, и горько пожалел об этом.

- Вонючая, смердячая, проклятущая, ненавистная сволочь! - заорала бабушка. - Будешь жрать, когда дадут! Холуев нет!

Я вжался в табурет и посмотрел на дедушку - он выронил вилку и поперхнулся винегретом.

- Старцам лакей отказан. - добавила бабушка и вдруг выронила чайник.

От чайника медленно отвалилась ручка. Он тихо и жалобно звякнул, словно прощаясь с жизнью, и распался на несколько частей. Красная крышечка, как будто угадывая, что сейчас произойдет, предусмотрительно укатилась под холодильник и, вероятно удобно там устроившись, удовлетворенно дзинькнула. Я позавидовал крышке, назвав ее про себя пронырой, и со страхом поднял глаза на бабушку... Она плакала.

Не глядя на осколки, бабушка тихо вышла из кухни и легла на кровать. Дедушка пошел ее утешать, я не без опасений последовал его примеру.

- Нин, ты чего? - ласковым голосом спросил дедушка.

- Правда, баба, что, у тебя чайников мало? Мы тебе новый купим, еще лучше, - успокаивал бабушку я.

- Оставьте меня. Дайте мне умереть спокойно.

- Нина, ну что ты вообще! - сказал дедушка и помянул бабушкину мать. - Из-за чайника... Разве можно так?

- Оставь меня, Сенечка... Оставь, я же тебя не трогаю... У меня жизнь разбита, при чем тут чайник... Иди. Возьми сегодняшнюю газетку. Саша, пойди положи себе кашки.... Ну ничего! - Бабушкин голос начал вдруг набирать силу.

- Ничего! - Тут он совсем окреп, и я попятился.

- Вас судьба разобьет так же, как и этот чайник. Вы еще поплачете!

Я пролепетал, что не мы с дедушкой разбили чайник, и оглянулся в поисках поддержки. Но дедушка вовремя смылся за газеткой.

- Молчать! - взревела бабушка. - Вы загадили мой мозг, больной мозг, несчастный мозг! Я из-за вас ничего не помню, ничего не могу найти, у меня все валится из рук! Нельзя гадить человеку в мозг день и ночь!

Прокричав такие слова, бабушка встала с кровати и двинулась на кухню. Я не рискнул идти за ней и хотел остаться в комнате, но властный окрик и обещание сделать из меня двоих, если я сейчас же не подойду, заставили меня повиноваться. По дороге на кухню я размышлял, что было бы неплохо, если бы из меня сделали двоих. Один из меня мог бы тогда отдыхать от бабушки, а потом они бы с тем, другим, менялись. Но, к сожалению, невозможное невыполнимо, и из несбыточных грез я снова перенесся в реальность.

Когда я вернулся к месту трагической гибели чайника, бабушка уже собрала в совок осколки и высыпала их в мусоропровод. Потом она вымыла руки и стала натирать в тарелку рыночные яблоки, которые я должен был есть по утрам. Тут только вернулся дедушка с газеткой. Я посмотрел на него как на дезертира.

Бабушка лихо натирала яблоки, щеки ее зарумянились, как на катке, дедушка посмотрел на нее и залюбовался.

- Видишь, как бабка-то старается. Не для кого-нибудь, для тебя, дурака, - сказал он и снова залюбовался бабушкой.

- Ну чего уставился? - смутилась бабушка, точно гимназистка на первом свидании.

- Так, ничего... - вздохнул дедушка и перевел взгляд на заляпанное окно, по которому в поисках съестного елозила большая муха.

- На. - Бабушка поставила передо мной тарелку тертых яблок. Они выглядели аппетитной светло-зеленой кашицей, когда выходили из-под терки, но тут же коричневели и становились довольно неприглядными.

- Зачем мне каждый день есть эти яблоки? - спросил я.

Дедушка оторвал взгляд от мухи и ответил:

- Как же, дурачок, это нужно. Шлаки вымывает.

- Какие шлаки? - не понял я.

- Разные. Ты спасибо должен говорить, что тебе это дают.

- А зачем натирать?

- Так ты же не жуешь ни черта! - воскликнула бабушка. - Заглатываешь кусками такими, что ничего не усваивается! Ах, Сенечка, о чем ты говоришь, это же такое неблагодарное дерьмо! Сколько сил уходит, и хоть бы не издевался так... Ой, прибей эту муху, она мне на нервы действует!

Дедушка свернул в трубку принесенную газету и точно шлепнул муху. Та упала на подоконник и подняла лапку кверху в назидание, что так случится со всяким, кто будет действовать на нервы бабушке.

- Эх, Нина, а "Спартак"-то вчера проиграл, - сказал вдруг дедушка, глядя в газету, которой только что прибил муху.

- А мне чихать и на твой "Спартак", и на то, что он проиграл! Хоть бы они все сдохли и ты вместе с ними.

Бабушкин взгляд упал на пол, где остались фарфоровые крошки от разбитого чайника, и настроение ее снова ухудшилось.

- Жрите!

Она поставила на стол гречневую кашу и котлеты паровые на сушках. Паровые, потому что жареное - это яд и есть его могут только коблы, которых не расшибешь об дорогу, а на сушках, потому что в хлебе дрожжи и они вызывают в организме брожение.

Дедушка уткнулся в свою тарелку, бормоча что-то про "Спартак", а я с тоской посмотрел на наскучившие мне котлеты и на зеленый панзинорм, который я должен был принимать по утрам.

- Панзинорм выпил?

Панзинорм мне порядком надоел, и со словами "да, выпил" я попытался затолкнуть его под стоявший на столе кулек с мукой, не заметив, что бабушка у меня за спиной.

- Сво-олочь... Старик больной ездит достает, чтобы ты тянул как-то, а ты переводишь! Хоть бы уважение имел! Разве порядочные люди делают так? Тебе что, не жалко больного старика? "Больной старик" глубокомысленно сказал: "Да" - и снова углубился в свою котлету.

- А ты дакай, дакай! Одну сволочь вырастили, теперь другую тянем на горбу. - Под первой сволочью бабушка подразумевала мою маму. - Ты всю жизнь только дакал и уходил таскаться. Сенечка, давай то сделаем, давай это. "Да... Потом..." Потом - на все просьбы одно слово!

Глядя в тарелку, дедушка сосредоточенно жевал котлету.

- Ничего... Горький, говорил, удар судьбы приходит нежданно. Будет тебе расплата. Предательство безнаказанно не проходит! Самый тяжкий грех - предательство... Капусту принеси мне сегодня, я щи сварю. В "Дары природы" иди, в "Комсомольце" не покупай. Там капуста свиней кормить, а мне ребенку щи варить, не только тебе, борову. Принесешь?

- Да.

- Знаю я твое "да"...

Я доел кашу, сказал бабушке спасибо и вышел из-за стола.

- Хоть бы спасибо сказал! - послышалось вслед.

Прежде чем начать следующий рассказ, мне хотелось бы сделать некоторые пояснения. Уверен, найдутся люди, которые скажут: "Не может бабушка так кричать и ругаться! Такого не бывает! Может быть, она и ругалась, но не так сильно и часто!" Поверьте, даже если это выглядит неправдоподобно, бабушка ругалась именно так, как я написал. Пусть ее ругательства покажутся чрезмерными, пусть лишними, но я слышал их такими, слышал каждый день и почти каждый час. В повести я мог бы, конечно, вдвое сократить их, но сам не узнал бы тогда на страницах свою жизнь, как не узнал бы житель пустыни привычные взгляду барханы, исчезни вдруг из них половина песка. Я и так убираю из бабушкиных выражений все, что не принято печатать. Мама моего приятеля запретила нам общаться, когда я сказал, как назвала меня бабушка за пролитый на стол пакет кефира, а пятиклассник Дима Чугунов долго объяснял мне, почему бабушкины комбинации нельзя говорить при взрослых. Диму я, кстати, научил многим бабушкиным выражениям, и больше всего нравилось ему короткое "тыц-пиздыц", употреблявшееся как ответ на любую просьбу, в которой следовало отказать. Надеюсь, теперь вы верите, что в бабушкиной речи я ничего не преувеличил, и понимаете, что количество ругательств не связано с отсутствием у меня чувства меры, а вызвано желанием как можно точнее показать свою жизнь. Если так, следующий рассказ называется...

ЦЕМЕНТ

Рядом с нашим домом была огромная стройка Автодорожного института - МАДИ, - и мы с приятелем очень любили туда ходить. Он ходил туда "лазат", так специфически выговаривал он это слово, а я искал там разные детали, из которых можно было бы что-нибудь изобрести. "Лазали" мы туда часто. Вечером в МАДИ никого не было, и мы могли делать там все что захочется. В МАДИ было множество интересных вещей, и все они принадлежали нам. В МАДИ меня не могла найти бабушка, и, наверное, поэтому она запрещала мне туда ходить. Но как не ходить туда, где можно делать все что захочется и где тебя не могут найти?

В МАДИ я мог бы чувствовать себя совершенно свободно, если бы не одно обстоятельство. Шесть раз в день я должен был принимать гомеопатию, и когда я гулял на улице, бабушка выносила мне ее в коробочке. Если при этом кто-то угощал меня конфетой, бабушка брала ее и, отправляя себе в карман, со вздохом говорила:

- Ему нельзя, у него, эх, другие конфеты. - И всыпaла мне в рот порцию гомеопатических шариков.

Как-то, решив всыпать мне в очередной раз кониум, в шутку прозванный нами "лошадиумом", бабушка вышла во двор и не увидела меня.

- Саша! - крикнула она.

- Саша!!

Ни звука в ответ.

- Саша!!! - заорала она и двинулась в обход дома, надеясь меня найти.

Найти меня было невозможно. Я был с приятелем в МАДИ и, сидя на крыше одного из трехэтажных корпусов, размышлял, куда приспособить найденный на чердаке коленчатый вал. Услышав зов бабушки с гомеопатией, я страшно перепугался и в ужасе заметался по крыше, не зная, куда деваться. Не выпить гомеопатию было все равно что самовольно отлучиться с поста. Мой страх передался приятелю. Он съежился и, с опаской глядя вниз, прошептал:

- А она сюда не влезет?

Со страху я принял его слова всерьез и решил, что пока бабушка действительно не влезла к нам, надо скорее бежать ей навстречу. Мой путь- полет во двор занял минут пять. Все это время бабушка ходила вокруг дома, держа на вытянутой руке коробочку с гомеопатией, и кричала:

- Где ты, скотина?

Будь она в деревне, очевидцы могли бы подумать, что у нее убежала коза, но в городе...

Наконец я влетел во двор. Бабушки нигде не было видно, но по отдаленным крикам я догадался, что она с другой стороны дома. Запыхавшийся приятель подбежал ко мне и, еле переводя дух, спросил:

- А лазат еще пойдем?

Я сплюнул и, как человек, знающий, что происходит и чем такие вещи кончаются, веско сказал:

- Отлазились.

- Отлазались... - как бы вдумываясь в смысл этого страшного слова, тихо повторил приятель.

И тут из-за угла вышла бабушка.

- Где ты шлялся? Иди сюда. Пей гомеопатию.

Приятель тут же испарился. Бабушка подошла ко мне... А я потный!

Потеть мне не разрешалось. Это было еще более тяжким преступлением, чем опоздать на прием гомеопатии! Бабушка объясняла, что, потея, человек остывает, теряет сопротивляемость организма, а стафилококк, почуяв это, размножается и вызывает гайморит. Я помнил, что сгнить от гайморита не успею, потому что, если буду потный, бабушка убьет меня раньше, чем проснется стафилококк. Но как я ни сдерживался, на бегу все равно вспотел, и спасти меня теперь ничто не могло.

- Пошли домой, - сказала бабушка, когда я выпил гомеопатию.

В лифте она посмотрела на меня внимательно, изменилась в лице и сняла с моей головы красную шапочку. Волосы были мокрыми. Она опустила руку мне за шиворот и поняла, что я потный.

- Вспотел... Матерь божья, заступница, вспотел, сволочь! Господи, спаси, сохрани! Ну сейчас я тебе, тварь, сделаю козью морду!

Мы вошли в квартиру.

- Снимай все, ну скорей. Рубаху снимай. Весь потный, сволочь, весь?

- О-ой! - протянула она, беря рубашку. - Вся мокрая! Вся насквозь! Завернись в одеяло, сейчас разотру. Где ты был? Отвечай!

- Мы с Борей в МАДИ ходили, - пролепетал я.

- В МАДИ! Ах ты мразь! Я тебе сколько говорила, чтоб ноги твоей там не было?! Этого Борьку об дорогу не расшибешь, он пусть хоть селится там, а ты, тварь гнилая, ты что там делал? Опять гайки подбирал? Чтоб тебе все эти гайки в зад напихали. Ну ничего...

"Ну ничего", как всегда, не предвещало ничего хорошего.

- Слушай меня внимательно. Если ты еще раз пойдешь в МАДИ, я пошлю туда дедушку, а он уважаемый человек, твой дедушка. Он пойдет, даст сторожу десять рублей и скажет: "Увидите здесь мальчика, высохшего такого, в красной шапочке и в сером пальто... убейте его. Вырвите ему руки, ноги, а в зад напихайте гаек". Твоего дедушку уважают, и сторож сделает это. Сделает, понятно?!

Я все понял.

На следующий день, отправляя меня гулять, бабушка приколола английскими булавками к изнанке моей рубашки два носовых платка. Один на грудь, другой на спину.

- Если вспотеешь опять, рубашка сухая останется, а платки я раз - и выну, - объяснила она. - Выну и удавлю ими, если вспотеешь. Понял?

- Понял.

- И еще. Помнишь, что я тебе про МАДИ сказала? Пойдешь туда опять с этим Борькой - пеняй на себя. Если позовет, откажись. Прояви характер, скажи твердо: "Мне бабушка запретила!" Слабохарактерные кончают жизнь в тюрьме, запомни это и ему передай. Запомнил?

- Запомнил.

- Ну иди.

Не расшибаемый об дорогу Борька ждал меня около подъезда.

- Пошли, - сказал он.

- Куда?

- В МАДИ.

- Пошли.

- Боря, вы куда?! - послышался вдруг голос выглянувшей на балкон бабушки.

- В беседку! - ответил Борька.

- Боренька, не веди его в МАДИ, ладно? У меня есть справка от врача, что я психически больна. Я могу убить, и мне за это ничего не будет. Ты, если в МАДИ пойдете, имей это в виду, хорошо?

- Ага... - ответил Борька.

- Слушай, у нее правда такая справка есть? - спросил он, когда бабушка ушла с балкона.

- Не знаю.

- Может, не пойдем?

- Да пошли! Как она узнает? - Завелся я, уверенный, что не вспотею и не выдам себя бабушке. - Мы ненадолго. Полазим немного, и сразу назад.

Перед огромными железными воротами, на ржавчине которых белой масляной краской были намалеваны четыре заветные буквы "МАДИ", я замер. "Он уважаемый человек, твой дедушка... Он пойдет..." - зазвучал у меня в ушах голос бабушки.

- Знаешь, давай лучше в детский сад, - предложил я Борьке.

Детский сад примыкал к МАДИ вплотную, отделялся от него забором с дыркой и по интересу был для нас на втором месте. Вечером он пустовал, и мы тоже считали его своим. Мы могли играть там во что угодно, могли сидеть в маленьких деревянных домиках и забираться на их остроконечные крыши, могли жечь костер и печь в нем принесенную из дома картошку, не боясь, что какой- нибудь прохожий разорит костер и отберет у нас спички. И спички и картошка были припрятаны в одном из домиков с прошлого раза, и чем заняться в детском саду в тот вечер, решилось само собой.

Нашу идиллию прервало появление "больших мальчишек". Так мы называли ребят из циркового училища, которые были лет на пять нас старше и тоже, как и мы, считали детский сад своим. К сожалению, они были отчасти правы. Они могли нас прогнать, мы их нет. Им, например, ничего не стоило расшибить об дорогу Борьку. А мы только могли, отойдя на приличное расстояние, крикнуть им так, чтобы они не услышали, что-нибудь обидное. Борька обзывал их козлами, а я проклинал их небом, Богом и землей. А потом мы удирали и думали: "Как мы их, а! Знай наших!"

Так вот, когда в детском саду появились "большие мальчишки", я вспомнил, что вчера очень неплохо проклял одного из них с балкона, и поэтому лучше всего будет сделать ноги. Мальчишки приближались со стороны калитки, поэтому делать ноги можно было только в МАДИ. Я уже говорил, что забор был с дыркой, вот мы ею и воспользовались. Я еще подумал: "Сторож, может, и не поймает, а эти точно руки вырвут, а вместо гаек используют картошку. Главное, только не вспотеть!"

И вот мальчишки далеко. Мы на стройке МАДИ. Борька убежал вперед, а я заметил на земле сломанную гитару и поднял ее. Мне пришло в голову, что, если влезть на забор, можно здорово подоводить лифтерш с чужого двора. Стараясь не делать слишком быстрых движений, я влез и, потрясая гитарой, закричал лифтершам: "Ай-йя-я!" - потом скорчил рожу, швырнул гитару им под ноги и, отметив про себя, что не вспотел, спрыгнул с забора обратно...

Земля расступилась подо мной обволакивающим ноги холодом и вязкой массой сошлась у пояса. Я понял, что куда-то ввалился. Это оказалась яма, наполненная раствором цемента. Еще оказалось, что сижу я в ней уже не по пояс, а по грудь и выбраться не могу. Первой мыслью было поплыть, но тут я вспомнил, что не умею. Второй - позвать на помощь. Борька был уже далеко, но даже если бы он был дома, то все равно услышал бы мои жуткие вопли. Он подбежал ко мне и с интересом, перемешанным с ужасом, долго разглядывал мою голову, словно из земли торчащие плечи и судорожно плюхающие по цементу руки.

- Ты чего это, того, да, совсем? - спросил он наконец.

- Совсем... - прохрипел я, отчаянно глотая воздух. Я тонул, и дышать было все труднее.

- А что делать? Может, тебя, того, вытащить? - подал наконец Борька дельное предложение, но тут же провалился сам по колено.

- Ну вот, видишь, что из-за тебя получилось? - вздохнул он. - Теперь дома заругают...

Он выбрался. Попробовал отряхнуть брюки - бесполезно.

- Видал, как испачкался! - сказал он, продолжая отряхиваться, но заметил, что цемент уже подступает к моей шее, и задумался.

- Знаешь, я тебя, пожалуй, вытащу, - решил он наконец и пошел за палкой.

Он тащил меня, как в кино партизаны тащат друг друга из болота. Мертвой хваткой вцепился я в протянутую Борькой доску, и через пару минут мы уже медленно брели к дому. Когда мы перевалились через забор в детский сад (так были потрясены, что даже дыркой не воспользовались!), то наткнулись прямо на тех самых мальчишек. Они доедали нашу картошку и оживленно обсуждали, чья бы она могла быть. Завидев нас, они, конечно, покатились со смеху, но мне было все равно. Впереди меня ждала бабушка.

Вот и наш двор. Цемент, который облепил меня, весил килограммов десять, поэтому походка у меня была, как у космонавта на какой-нибудь большой планете, например на Юпитере. На Борьке цемента было поменьше, он был космонавтом на Сатурне.

Лифтерши, сидевшие у подъезда, пришли от нашего вида в восторг.

- Ой! - кричали они. - Вот вывалялись-то, свиньи!

- А кто это, разобрать не могу!

- Это вон савельевский идиот, а это Нечаев из двадцать первой.

Почему я идиот, я знал уже тогда. У меня в мозгу сидел золотистый стафилококк. Он ел мой мозг и гадил туда. Знали это и лифтерши. Они знали от бабушки. Вот, например, ищет она меня с гомеопатией, спрашивает у лифтерши:

- Вы моего идиота не видели?

- Ну почему идиота... На вид он довольно смышленый.

- Это только на вид! Ему стафилококк давно уже весь мозг выел.

- А что это такое, извините?

- Микроб такой страшный.

- Бедный мальчик! А это лечится?

- У нормальных людей да. А ему нельзя ни антибиотиков, ни сульфаниламидов.

- Но за последнее время он вроде вырос...

- Вырос-то вырос, но когда я его в ванной раздеваю, мне делается дурно - одни кости.

- И еще ко всему и идиот?

- Полный! - с уверенностью восклицает бабушка, и чувство гордости за внука переполняет ее - второго такого нет ни у кого.

Так вот, когда савельевский идиот добрался наконец до дома и дрожащей рукой позвонил в дверь, оказалось, что бабушка куда-то ушла. Ключей у меня, конечно, не было - идиотам их доверять нельзя, - поэтому пришлось пойти к Борьке. Его мама помогла мне раздеться. Минут пять мы стаскивали пальто и столько же брюки. Ботинки, когда я снимал их, протяжно чавкнули. Варежки на резинках грузно болтались из рукавов - в них тоже был цемент. В цементе были даже подколотые бабушкой носовые платки. Я влез в ванну, отмылся. Дали мне Борину рубашку, Борины колготки. А Боря был раза в полтора меня крупнее, а колготки были ему велики. В общем, завязал я их под мышками и пошел с Борей играть. Сидим играем. Лопаем бананы. Звонок в дверь. Его мама пошла открывать.

- Вика, эта сволочь у вас?

Я похолодел и съежился внутри колготок.

- Вика, где он? Мне сказали, он пошел к вам.

- Нина Антоновна, не волнуйтесь. Все отмоем. Я дала ему Борины колготки, они сидят играют.

- Дайте его сюда.

- Нина, ты его ко мне не подпускай, я его убью! - послышался голос дедушки.

- Иди отсюда, гицель, иди!

Бабушка нашла меня, намотала колготки на руку и потащила домой.

- Ну, детка, пойдем со мной. Сейчас мы с тобой пойдем в МАДИ. Ты же любишь ходить в МАДИ? Вот мы туда и пойдем. К сторожу. Хочешь к сторожу? Сейчас... Знаешь, какой там сторож? Дедушка уже был у него. А сейчас я тебя к нему отведу. Он тебя утопит, гада, в этом цементе. Ой, скотина, все пальто изгваздал, душу бы тебе так изгваздали! Все ботинки! А брюки! Я тебе говорила, чтоб ноги твоей там не было? Говорила? Опять с этим коблом пошел? Все изгваздал... Чтоб у тебя этот цемент лился из ушей и из носа! Чтоб тебе им глаза навеки залепило! Знай, жизнь свою кончишь в тюрьме. У тебя же уголовные наклонности. Костер разжечь, на стройку залезть... И к этому ты - тварь слабохарактерная. Учиться не хочешь, хочешь только вкусно жрать, гулять и смотреть телевизор. Так я тебе погуляю! Месяц из дому не выйдешь! Все хочешь доказать: "Я такой, как все, я такой, как все". А ты не такой! Если выполз на улицу, должен пройтись спокойно, сесть, почитать... Ну, ты у меня вступишь в пионеры! Я пойду в школу к директору и скажу, как ты надо мной издеваешься.

- Нина, ты его только ко мне не подпускай, я его убью! - снова подал голос дедушка.

- И убей! Такой твари незачем жить, только другим жизнь отравлять будет. Жаль, он совсем в этом цементе не утонул, отмучились бы все.

- Только ко мне не подпускай!

"Да, - подумал я, - в ближайшее время в МАДИ лучше не ходить".


* Я очень любил это слово, но долго не знал, что оно означает. Потом бабушка объяснила, что гицелями называли на Украине собачников, которые длинными крючьями отлавливали на улицах бродячих собак. назад

Продолжение есть на сайте журнала "Октябрь", где состоялась первая публикация этой повести.
Книгу до конца я не нашла нигде. Проще купить.


Журнальный вариант

http://magazines.russ.ru/october/1996/7/sanaev-pr.html

БЕЛЫЙ ПОТОЛОК

В школу я ходил очень редко. В месяц раз семь, иногда десять. Самое большое - я отходил подряд три недели и запомнил это время как череду одинаковых, незапоминающихся дней. Не успевал я прийти домой, пообедать и сделать уроки, как по телевизору уже заканчивалась программа "Время", и надо было ложиться спать. Ложиться спать я не любил. Обычно, если не предстояло рано вставать, бабушка разрешала мне смотреть с ней после программы "Время" фильм. Она почесывала натертые резинками салатовых трико места, я хрустел хлебными палочками, мы лежали на дедушкином диване и глядели на экран. Фильмы были, как правило, скучные, но дожидаться в постели сна было еще скучнее, и я смотрел все подряд.

Как-то раз мы смотрели фильм про любовь.

- Что ты смотришь? Что ты можешь тут понять?! - спросила бабушка.

Я решил что-нибудь "загнуть" и ответил:

- Все понимаю. Оборвалася ниточка любви.

Говоря эту фразу, знал, что "выдаю", но не ожидал, что бабушка расплачется от умиления и целую неделю будет рассказывать потом о моих словах знакомым.

- Думала, дурачок маленький, зря пялится, а он в двух словах суть высказал. Оборвалася ниточка любви. Надо же так...

С тех пор бабушка разрешала мне смотреть допоздна даже двухсерийные фильмы, но высказывать в двух словах их суть я больше не решался. Я все время ходил у бабушки в идиотах, знал, как трудно отличиться и произвести на нее хорошее впечатление, и раз произведя его, старался не высовываться, чтобы оно подольше сохранилось. Когда надо было идти в школу, смотреть вечерние фильмы бабушка не разрешала, и сразу после программы "Время" я отправлялся спать. Я лежал один в темной комнате, прислушивался к отдаленному бормотанию телевизора и ворочался от скуки, завидуя бабушке с дедушкой, которые ложились спать, когда им захочется. К счастью, школа, как я уже сказал, была редким событием и рано ложиться приходилось нечасто. Причин, по которым я пропускал занятия, было много, и все уважительные. Во-первых, я постоянно болел. Во-вторых, мама, наивно думавшая, что я буду жить с ней, записала меня в школу около своего дома, а дедушка, возивший мен учиться туда и обратно на машине, уезжал иногда под бабушкины прокляти по своим делам. Тогда нам приходилось добираться семь остановок на метро, и на такой подвиг бабушка решалась только в случае контрольной. Наконец, в-третьих, мы могли поехать куда-нибудь с утра на анализ, и эта причина была самой весомой.

Анализов, исследований и консультаций проводилось множество. У меня брали кровь из вены и из пальца, делали пробы на аллергию и снимали кардиограммы, смотрели ультразвуком почки и велели дышать в хитроумный аппарат, выписывающий подобные кардиограмме кривые. Все результаты бабушка показывала профессорам. Профессор из Института иммунологии просмотрел пачку анализов и сказал, что у меня, должно быть, муковисцидоз. С болезнью этой долго не живут, и на всякий случай он посоветовал сделать еще специальное исследование в Институте педиатрии. Муковисцидоза у меня не оказалось, но в Институте педиатрии мне заодно измерили внутричерепное давление, нашли его повышенным, и это подтвердило диагноз "идиот", давно поставленный бабушкой.

В том, что я идиот, бабушка не раз убеждалась, когда я делал уроки. Я уже объяснил, почему не ходил в школу, и теперь расскажу, как выглядела мо учеба. Каждый день бабушка звонила отличнице Светочке Савцовой и узнавала у нее не только домашнее задание, но и все упражнения, которые ребята делали в классе. У меня даже было две тетради по каждому предмету - классная и домашняя. В обеих я писал дома, но в классной до последней буквы было то же, что у сидевшей на уроках Светочки. Если в классе писали диктант, Светочка диктовала его бабушке, бабушка диктовала потом мне. Если было сочинение, его сочинял. Если на уроке рисования рисовали молоток, я под присмотром бабушки рисовал его тоже.

Когда болел и лежал с температурой, то заданий какое-то время не делал, но потом, чуть поправившись, должен был все наверстать. Поэтому мне часто приходилось выполнять задани за несколько дней. Но, пока я успевал сделать классную и домашнюю математику за понедельник, вторник и среду, появлялась математика за четверг и пятницу. Я писал диктант, проведенный в классе во вторник, и догонял домашний русский вплоть до четверга, но была уже пятница, и к русскому классному за среду добавлялось изложение. Если болел я долго, то наверстывать задания приходилось по две недели, а потом еще неделю догонять те, что были заданы, пока я наверстывал предыдущие. Занимался я за маленькой складной партой, которую дедушка специально получил на складе магазина "Дом игрушки". Бабушка записывала уроки на листах картона и ставила их передо мной. Я с ужасом глядел на картонки с уроками за 15-е, 16-е и 17-е, а бабушка узнавала в это время, что задали с 18-го по 22-е.

- Дядя Ваня - коммунист. Красно яблоко в саду. Наш паровоз мы сделали сами...- выкрикивала Светочка предложения, которые писала в классе.

- Дядя Ваня... так, красно яблоко... Пиши, сволочь, не отвлекайся! (Это мне.)

Так, что паровоз? - записывала бабушка, лежа на кровати и прижимая плечом к уху телефонную трубку.- Спасибо, Светочка. Теперь за двадцать первое продиктуй, пожалуйста. Пионеры шли стройными рядами... Так... Дядя Яша зарядил винтовку... Продиктовав бабушке классные и домашние задания за несколько дней, Светочка, учившаяся в музыкальной школе, играла потом на скрипке свои собственные этюды. Глаза бабушки увлажнялись, она кидала на меня презрительные взгляды и, протягивая трубку, говорила:

- На, послушай, вот ребенок-то золотой. Счастье такого иметь.

Послушать Светочку она предлагала неоднократно, но послушал я только один раз. Потом вернул трубку бабушке и сказал:

- Ну и что? Скрипит, как дверь, подумаешь.

- Дверь?! Чтоб ты, сволочь, скрипел, как дверь! Она играет на скрипке! Девочка учится в музыкальной школе. Она умница, а ты кретин и дерьма ее не стоишь!

С последним замечанием, которое было таким обидным, что в школе мне не раз хотелось столкнуть Светочку с лестницы, бабушка сунула мне под нос листок с новыми уроками, пообещала, что если я сделаю ошибку, то она меня так ошибет, что люди будут ошибаться, принима меня за человека, а после этой угрозы легла обратно на кровать и два часа разговаривала со Светочкиной мамой.

- Ой, что вы,- говорила бабушка,- ваша Света - здоровая девочка по сравнению с этой падалью! У него золотистый патогенный стафилококк, пристеночный гайморит, синусит, франтит... Тонзиллит хронический. Когда я его в ванной раздеваю, мне от его мощей делается дурно. Нет, что вы, в какой бассейн! Да где уж там перерастет! Бывает, перерастают, но не такие, как он. Ну, Света ваша - здоровая девочка, она-то перерастет, конечно! Диатез? А поджелудочную железу вы ей не проверяли? У него она увеличена. А к этому и печень больна, и почечная недостаточность, и ферментативная... Панкреатит у него с рождения. Есть мудрая поговорка, Вера Петровна: "За грехи родителей расплачиваются дети". Он расплачивается за свою мать-потаскуху. Первый муж, Сашин отец, ее бросил и правильно сделал. Не знал только, что ей гормон в голову так стукнет, что забудет все на свете. Нашла себе в Сочи усладу - алкаша с манией величия, пестует его непризнанный гений. Ребенка бросила мне на шею. Пять лет с ним маюсь, а она только раз в месяц припрется, ляжет на диван и еще жрать просит. А у меня все продукты с рынка для калеки ее, самой иногда есть нечего, одним творогом перебиваюсь. Ой... Это она заиграла? Солнце, заинька, как играет! Она будет великим скрипачом у вас! Тьфу, тьфу, тьфу, стучу по дереву. Извините, у меня борщ горит, я побежала. Всего хорошего. Желаю вам здоровья побольше, только здоровья, остальное будет. Светочке привет, умница, из нее будет толк. До свидания...

- Надо же так забить мозг! - сказала бабушка, положив трубку.- Заговорит так, что не отвяжешься. Ну, что ты написал? "Наш паровоз мы зделали сами"... Идиот! Сволочь! Чтоб тебя переехал паровоз, который они сделали! Давай бритву! Я дал бабушке бритву, котора была важнейшим предметом в моих занятиях и всегда лежала под рукой. Чтобы тетрадь была без помарок, бабушка не разрешала ничего зачеркивать, а вместо этого выскребала ошибочные буквы бритвенным лезвием, после чего я аккуратно исправлял их.

- Какой подлец, а... - приговаривала бабушка, принимаясь выскребать букву "з", но почему-то в слове "паровоз".- Из-под палки учишься.

- Ты не там выскребаешь,- сказал я.

- Я тебя сейчас выскребу! - крикнула бабушка и помахала бритвой у меня под носом, - Забил мозг, конечно, не там выскребаю!

Она выскребла там, где надо, я исправил ошибку, и бабушка стала проверять дальше.

- "На дравнях выбирает путь!" Вот ведь кретин! Второй год на бритвах учишься. Чтоб тебе все эти бритвы в горло всадили! На, пиши, исправила. Еще раз ошибешься, я из тебя дравни сделаю.- И бабушка снова сунула мне под нос тетрадь. Я стал писать дальше. Бабушка легла на кровать и взяла "Науку и жизнь". Изредка она поглядывала на меня, стараясь понять, не пора ли ей снова брать бритву и делать из меня "дравни".

Я писал, с тоской глядя на столбец предложений, и вспоминал, как пару дней назад написал, что "хороша дорога примая". Бабушка выскребла ошибочную "и", я вписал в пустое место букву "е", но оказалось, что "премая дорога" тоже не годится. Желая, чтоб дорога мне была одна - в могилу, бабушка принялась скрести на том же месте, проскребла лист насквозь и заставила меня переписывать всю тетрадь заново. Хорошо еще, я недавно ее начал.

Тут я поймал себя на том, что в предложении про солнце вывожу один и тот же слог второй раз. Получилось, что солнце восходит, освещая все "румяняняной" зарей. Увидев содеянное, я съежился за партой, затравленно глянул на бабушку и встретился с ее пристальным взглядом. Поняв, что она заподо- зрила неладное, я решил спасаться бегством, встал и со словами: "Ну нет, я так больше не могу заниматься" - пошел из комнаты.

- Что, ошибку сделал? - спросила бабушка, грозно откладывая в сторону "Науку и жизнь".

- Да, посмотри там... - ответил я, не оборачиваясь. Чтобы не быть зажатым в угол, мне нужно было скорее добраться до дедушкиной комнаты, где в центре стоял большой стол. Бегая вокруг него, я мог держать бабушку на расстоянии.

- "Румяняняной"! Скотина! - послышалось у меня за спиной, но я уже достиг стола и приготовился.

Когда бабушка появилась на пороге дедушкиной комнаты, я был, как спринтер на старте.

- Сволочь! - раздалось вместо стартового выстрела.

Бабушка рванулась ко мне. Я от нее. Карусель вокруг стола началась. Мимо меня неслись буфет, сервант, диван, телевизор, дверь, и снова буфет, и снова сервант, а сзади слышались зловещее дыхание бабушки и угрозы в мой адрес.

- Иди сюда, сволочь! - грозила она.- Иди, хуже будет. Иди, или я тебя бритвой на куски порежу... Иди сюда, не будь трусом. Стой, я тебе ничего не сделаю. Стой. Иди сюда, я тебе дам шоколадку. Знаешь, какую? Вот такую... Какую именно, я не видел, потому что бежал не оборачиваясь.

- Иди сюда, я тебе куплю вагончиков к железной дороге, а не пойдешь, куплю и разломаю на твоей голове. Иди сюда. Внезапно бабушка остановилась. Я остановился напротив. Нас разделял стол.

- Иди сюда по-хорошему. Я замотал головой.

- Иди сюда, я посмотрю, не вспотел ли ты.

- Не пойду.

Бабушка сделала ко мне шаг вдоль стола. Я сделал шаг от нее.

Вдруг лицо бабушки стало хитрым. Она навалилась на стол, и я, не успев ничего предпринять, оказался прижатым к балконной двери. Спасения не было. Я заверещал, как пойманный в капкан песец. Бабушка схватила мен и торжествующе поволокла в комнату.

- Румяняняной зарей... - приговаривала она. - Чтоб ты уже никакой зари не увидел! Бабушка села за парту, взяла бритву и протянула:

- Га-ад. Так издеваться! Так кровь из человека пить! Матери твоей сколько талдычила: "Учись, будь независимой," - сколько тебе талдычу, все впустую... Такой же будешь, как она. Таким же дерьмом зависимым. Ты будешь учиться, ненавистный подлец, ты будешь учиться, будешь учиться?! - закричала вдруг бабушка во весь голос и, отбросив в сторону бритву, схватила лежавшие рядом с партой ножницы. - Ты будешь заниматься?!

- кричала бабушка, втыка на каждое слово ножницы в парту. - Заниматься будешь?! Учиться будешь?!

Ножницы оставляли на парте глубокие рваные выемки.

- Будешь заниматься?! Будешь учиться?! А-а!.. А-ах... а-агх-аха-ха!.. А-а!- зарыдала вдруг бабушка и, выронив ножницы, схватилась руками за лицо. - А-ах... а-аа! - кричала она и, продолжая кричать, начала карябать лицо руками. Показалась кровь. Я словно прирос к полу и не знал, что делать. Меня охватил ужас. Я думал, что бабушка сошла с ума.

- Ах-ах-а-аа! - карябала лицо бабушка. - А-ах! - вскрикнула она как-то особенно пронзительно, ударилась головой об парту и начала сползать со стула.

- Бабонька, что с тобой? - закричал я.

- Ах...- тихо и невнятно простонала бабушка.

- Баба, что ты?.. Что с тобой?! Чем тебе помочь?!

- Уйди... Мальчик... - с трудом проговорила бабушка, делая ударение на последнем слове.

- Баба, что делать? Тебе нужно какое-нибудь лекарство... Баба!

- Уйди, мальчик, я не знаю тебя... Я не бабушка, у меня нет внука.

- Баба, да это же я! Я, Саша!

- Мальчик, я... не знаю тебя,- приподнимаясь на локте и всматриваясь в мое лицо, сказала бабушка. Потом, убедившись, видимо, что я действительно незнаком ей, она снова откинулась назад, запрокинула голову и захрипела.

- Баба, что делать?! Вызвать врача?

- Не надо врача... мальчик... Вызывай его себе...

Я склонился над бабушкой. Она посмотрела вверх, словно сквозь меня, и сказала:

- Белый потолок... Белый, белый...

- Баба! Бабонька! Ты что, совсем меня не видишь? Очнись! Что с тобой?!

- Довел до ручки, вот со мной что! - ответила бабушка и вдруг неожиданно легко встала.- Учишьс из-под палки, из водишь до смерти. Ничего, тебе мои слезы боком вылезут. "Румяняняной",- передразнила она.- Болван.

Исправив бритвой ошибку, бабушка стянула резинкой растрепавшиеся волосы и пошла смывать с лица кровь. Я, ничего не соображая, сел за парту.

- Господи! - послышался вдруг из ванной плач.- Ведь есть же на свете дети! В музыкальных школах учатся, спортом занимаются, не гниют, как эта падаль. Зачем ты, Господи, на шею мою крестягу такую тяжкую повесил?! За какие грехи? За Алешеньку? Был золото мальчик, была бы опора на старости! Так не моя в том вина... Нет, моя! Сука я! Не надо было предател слушать! Не надо было уезжать! И курву эту рожать нельзя было! Прости, Господи! Прости грешную! Прости, но дай мне силы крестягу эту тащить! Дай мне силы или пошли мне смерть! Матерь Божья, заступница, дай мне силы влачить этот тяжкий крест или пошли мне смерть! Ну что мне с этой сволочью делать?! Как выдержать?! Как руки не наложить?!

Я молчал. Мне еще надо было делать математику за три дня.

ЛОСОСЯ

Этот рассказ я начну с описания нашей квартиры. Комнат у нас было две. Сразу у прихожей за двустворчатыми стеклянными дверями располагалась комната дедушки. Дедушка спал там на раскладном диване, который никогда не раскладывал, потому что внутри была спрятана какая-то старая, переложенная от моли пучками зверобо одежда и материя. Моль зверобоя боялась и в диван не лезла, но вместо нее там жили мелкие коричневые жучки, боявшиеся только крепкого дедушкиного пальца и сопровождавшие свою смерть оглушительной вонью. Кроме дивана с жучками, в комнате стояли стол, сервант, огромный буфет, который бабушка называла саркофагом, телевизор и два табурета. Верх буфета был сплошь заставлен дедушкиными сувенирами. Дедушка был артистом, много ездил по разным городам с концертами и привозил оттуда какого-нибудь деревянного медведя с бочонком, бронзовую Родину-мать с мечом, обелиск "Никто не забыт, ничто не забыто" или костяной значок "450 лет Тобольску". За каждый сувенир дедушка осыпался проклятиями.

- Надо же столько барахла в дом натащить! - ругалась бабушка по поводу разрисованной тарелки "Гульбхща з турам" и вырезанного из небольшого пня Ильи Муромца.- Хоронить будут, в гроб все не поместится! - Ну что делать, Нин, дарят...- отвечал дедушка, пристраивая Илью Муромца между жестяным танком из Таманской дивизии и бронзовым бюстом задумавшегося Максима Горького.

- Дарят, а ты не бери!

- Неудобно.

- Значит, возьми и оставь в гостинице. Проводникам в поезде оставь.

- Ну как "оставь", подарили ведь...- робко настаивал дедушка, с любовью прислоняя "Гульбхща з турам" к музыкальной сигаретнице, изображавшей трехтомник Ленина. "Гульбхща" прислонились плохо, покатились и, сбросив на пол мальчика- молдаванчика в высокой шапке, разлетелись вдребезги.

- Вот хорошо, одним куском дерьма меньше! - обрадовалась бабушка.- Я бы все переколотила, да еще об твою голову!

- И не склеишь уже...- бормотал дедушка, собирая осколки.

Если верх буфета был заставлен дедушкиными сувенирами, чем были забиты его ящики, не знал толком никто. Я пару раз открывал их, видел какие-то пластинки, мотки шерсти, пыльные бутылки вина, посуду. Вещи эти никогда не вынимались и полностью оправдывали присвоенную буфету кличку - саркофаг. Проигрывателя у нас не было, вязанием бабушка не занималась, а чтобы пить вино и пользоваться посудой, нужны были гости, которые к нам никогда не ходили.

Открывать буфет и трогать лежавшие в нем предметы, среди которых попадались занятные безделушки вроде деревянного автомобиля "Победа" с часами на месте запасного колеса, бабушка запрещала. Она говорила, что все это чужое. Какие-то люди, по ее словам, куда-то уехали и оставили эти вещи ей на хранение. Чужой оказалась даже коробочка леденцов - бабушка сказала, что ее оставил на хранение один генерал. Коробочку все же тиснул, но, внимательно рассмотрев ее, прочел: "Ф-ка им. Бабаева". Решив, что Бабаев - это фамилия генерала, а Фкаим - его странное имя, я тут же положил леденцы на место. С человеком по имени Фкаим лучше было не связываться. Вторую комнату мы называли спальней. Там стояли два огромных шкафа, набитые, как и буфет, неизвестно чем, мутное зеркальное трюмо с тумбочками по бокам и огромная двуспальная кровать, на которой спали мы с бабушкой. С бабушкиной стороны стояла еще одна тумбочка, где хранились мои анализы, а с моей, чтобы я не упал ночью, были подставлены спинками три стула. На сиденьях их лежали обычно мои вещи - шерстяные безрукавки, фланелевые рубашки, колготки. Колготки я ненавидел. Бабушка не разрешала снимать их даже на ночь, и я все время чувствовал, как они меня стягивают. Если по какой-то случайности оказывался в постели без них, ноги словно погружались в приятную прохладу, я болтал ими под одеялом и представлял, что плаваю.

Как выглядела наша кухня, можно было понять, когда я рассказывал про поставленный на видное место чайник. Могу только добавить, что из "видных мест" состояла в общем-то вся квартира. Повсюду были нагромождены какие-то предметы, назначения которых никто не знал, коробки, которые неведомо кто принес, и пакеты, в которых неизвестно что лежало. Кухонный стол сплошь был уставлен лекарствами и какими-то баночками. Если мы с дедушкой обедали вместе, баночкам приходилось потесниться, и некоторые из них, не выдержав нашего соседства, валились с другого конца стола на пол. На шкафах лежали выложенные в ряд дозревать яблоки, бананы или хурма

- в зависимости от сезона. Иногда хурма дозревала слишком, и над ней начинали виться крошечные мошки. Они же вились всегда над стоявшими на мойке коробочками с сырными корками и прочими мелкими отходами, приготовленными бабушкой для подкармливания птиц. Пол в коридоре бабушка застилала газетами, меняя их по мере ветшания. Она боялась инфекции, обдавала кипятком ложки и тарелки, но говорила, что на уборку у нее нет сил.

Самыми интересными деталями нашего интерьера были два холодильника. В одном хранились еда и консервы, которые брал на рыбалку старый гицель, второй битком был набит шоколадными конфетами и консервами для врачей. Хорошие конфеты и икру бабушка дарила гомеопатам и профессорам; конфеты похуже и консервы вроде лосося - лечащим врачам поликлиник; шоколадки и шпроты - дежурным врачам и лаборанткам, бравшим у меня анализы крови.

День, который я опишу в этом рассказе, начался с того, что бабушка, выбирая из одного холодильника лучшие конфеты для гомеопата, ругала дедушку, выбиравшего из другого холодильника худшие консервы для предстоявшей рыбалки. Дедушка всегда брал на рыбалку консервы похуже, потому что получше могли еще полежать, а похуже лежали уже давно и вот-вот могли испортиться.

- С дочерью я маялась - ты таскался, внук подыхает - ты таскаешься. Предателем был, предателем остался,- говорила бабушка, перебирая коробки конфет, многие из которых покоробились от долгого лежания и годились теперь только лечащим врачам.

- И машина у тебя желтая. Желтый цвет - цвет предательства, какую ж ты еще мог выбрать, иуда тульский? Неделю назад сказала, что сегодня ехать к гомеопату, но как же! Тебе твои интересы превыше всего! Ничего, возмездие за все есть. Бог даст, это будет последняя тво рыбалка. Может, отравишься консервами своими, они, поди, еще с первой мировой войны заготовлены.

- Нин, ну я обещал Леше,- не то чтобы виновато, но как бы сомневаясь в своей правоте, сказал дедушка и, помолчав секунду, уточнил: - Еще месяц назад. В дверь позвонили.

- Открой, Нина, это Леша!

Протерев рукавом густо заштопанного на локтях халата выбранную дл гомеопата коробку конфет, бабушка пошла открывать.

- Сейчас так пошлю этого Лешу, что дорогу забудет...- приговаривала она, возясь с замком. Он барахлил и часто заскакивал.

- Здравствуйте, Нина Антоновна. Можно? - спросил Леша - пенсионер, с которым дедушка подружился, когда тот еще работал портным в ателье на первом этаже нашего дома.

- Нельзя! Видеть вас, садистов, в доме своем не хочу! Рыбаки... Палачи вы! Страсть к убийству покоя не дает, не знаете, куда приткнуться. Человека убить боитесь, так хоть рыбину изничтожить. Такие же трусы, как вы, придумали эту рыбалку.

- А сама-то рыбку кушаешь! - поддел бабушку дед, подмигнув вошедшему Леше. В его присутствии он всегда становился смелее.

- Подавись ты своей рыбой! Я даю ее ребенку, а сама ем только потому, что у меня больная печень, мне нельзя мяса. Ты о моем здоровье никогда не думал. Если бы хоть часть времени, что ты уделяешь своей машине и своей рыбалке, ты уделял мне, я была бы Ширли Маклейн!

Леша, привычный к такого рода сценам, молча присел на дедушкин диван и оперся подбородком на сложенный спиннинг.

- Десять лет назад просила зубы мне сделать. Сделал? Один раз на рентген отвез. На, посмотри, что теперь! - Бабушка показала дедушке зубы, торчавшие в разные стороны редкими полусгнившими пеньками.- Как в машине что зашатается, поди сразу колупать ее едешь! Чтоб ты разбился на своей машине!

- Пошли, Леш,- сказал дедушка, подхватывая с пола удочки и рюкзак.

Бабушка стояла рядом, и, надевая рюкзак на плечо, он задел ее.

- Толкай, толкай! - заголосила бабушка и пошла следом за дедушкой до самого лифта, - Судьба тебя толкнет так, что не опомнишься! Кровью за мои слезы ответишь! Всю жизнь я одна! Все радости тебе, а я давись заботами! Будь ты проклят, предатель ненавистный!

Захлопнув за дедушкой дверь, бабушка вытерла выступившие слезы и сказала:

- Ничего, Сашенька, на метро доедем. Пусть он подавится помощью своей, все равно никогда не дождешься.

- А зачем нам гомеопат? - спросил я.

- Чтоб не сдохнуть! Не задавай идиотских вопросов.

В дверь опять позвонили.

- Забыл что-нибудь, поц старый...- пробормотала бабушка.- Сейчас так пошлю... Кто там?

- Я, Нина Антоновна,- послышался из-за двери голос медсестры Тони. Похожая в своем белом халате на бабочку-капустницу, она приходила каждую неделю и брала у меня анализ крови из пальца. Потом эти анализы бабушка показывала специалистам, чтобы установить какую-то "динамику". Динамики не было, и Тоня приходила уже не первый месяц.

- Тонечка, солнышко, здравствуйте! - заулыбалась бабушка, быстро спрятав конфеты для гомеопата под газету и только после этого открыв дверь.- Ждем вас, как света в окошке. Заходите.

Раскрыв на столе специальную сумку, Тоня достала пробирки и протерла мне палец наспиртованной ватой.

- Что это вы, Нина Антоновна, вроде плакали? - спросила она, продувая стеклянную трубочку.

- Ах, Тонечка, как не плакать от такой жизни! - пожаловалась бабушка.- Ненавижу я эту Москву! Сорок лет ничего здесь, кроме горя и слез, не вижу. Жила в Киеве, была в любой компании заводилой, запевалой. Как я Шевченко читала!

- Душе моя убогая, чого марно плачешь?
Чого тоби шкода? Хиба ты не бачишь,
Хиба ты не чуешь людского плачу?
То глянь, подывися. А я полечу.

Хотела актрисой быть, отец запретил, стала работать в прокуратуре. Так тут этот появился. Артист из МХАТа, с гастролями в Киев приехал. Сказал - женится, в Москву увезет. Я и размечталась, дура двадцатилетняя! Думала, людей увижу, МХАТ, буду общаться... Как же!

Тоня уколола мне палец и стала набирать кровь в капиллярную трубочку. Бабушка, вытирая слезы, продолжала:

- Впер меня в девятиметровую комнату, и сразу ребенок... Алешенька, чудо мальчик был! Разговаривал в год уже! Больше жизни его любила. Так война началась, этот предатель заставил меня в эвакуацию отправляться. На коленях молила, чтоб в Москве оставил! Отправил в Алма-Ату, там Алешенька от дифтеритаи умер. Потом Оля родилась, болела все время. То коклюш, то свинка, то желтуха инфекционная. Я с ног сбивалась - выхаживала, а он только по гастролям разъезжал и ходил к соседям Розальским шашки двигать. И так все сорок лет. Теперь вместо гастролей по концертам ездит, на рыбалку и общественной работой занимается - сенатор выискался. А я, как всегда, одна с больным ребенком. А ему что, Нинка выдержит! Ломовая лошадь! А не выдержит, так он себе молоденькую найдет. За квартиру да за машину любая пойдет, не посмотрит, что говно семидесятилетнее в кальсонах штопаных.

Тоня раскапала кровь по пробиркам и, прижав к моему пальцу вату с йодом, стала собираться.

- Спасибо, Тонечка, простите, что расплакалась перед вами,- сказала бабушка.- Но когда всю жизнь одна, хочется с кем-нибудь поделиться. Постойте секундочку, я вам хочу приятное сделать, вы столько нас выручаете.- С этими словами бабушка открыла заветный холодильник и достала из него банку консервов.- Возьмите, солнышко, шпротов баночку. Я понимаю, это мелочь, но мне так хочется вас отблагодарить, а ничего другого у меня просто нету.

Бабушкина забывчивость меня удивила. Я прекрасно знал содержимое холодильника и решил напомнить, чем еще можно отблагодарить Тонечку.

- Как нету?! - крикнул я, настежь открывая холодильную дверцу.- А лосося?! Вон икры еще сколько!

- Идиот, это позапрошлогодние банки! - оборвала меня бабушка.- Что я, по-твоему, могу дать Тонечке несвежее?!

- До свидания, Нина Антоновна! Саша, до свидания,- заторопилась Тон и, отяготив карман халата жестяным диском шпротов, покинула квартиру.

- Нет, я думала, большего болвана, чем твой дедушка, в природе не существует, но ты и его перещеголял,- сказала бабушка, закрыв за Тоней дверь.- Кто тебя потянул за одно место? Лосося... Сейчас такого лосося дам, что забудешь, кто ты есть! Это лосось для Галины Сергевны, а икра профессору. Одевайся, кретин, пора к гомеопату ехать. Пока на метро доберемся, он нас и ждать перестанет. Чтоб эта машина развалилась под твоим дедушкой, как жизнь развалилась моя. Одевайся...


Дедушка с Лешей сидели на берегу водохранилища и ловили рыбу. Леша следил за колокольчиком заброшенного далеко в воду спиннинга и в пол-уха слушал сидевшего около него с удочкой дедушку.

- Тяжело, Леш, сил больше нет,- жаловался дедушка, поглядывая на тонкий гусиный поплавок.- Раза три уже думал в гараже запереться. Пустить мотор, и ну его все... Только и удерживало, что оставить ее не на кого. Она меня клянет, что я по концертам езжу, на рыбалку, а мне деваться некуда. В комиссию бытовую вперся, в профсоюз

- только бы из дома уходить. Завтра вот путевки распределять буду - уже хорошо, пройдет день. На концерты эти и не ходит никто, а я езжу. То в Ростов, то в Могилев, то в Новый Оскол. Думаешь, большая радость? Но хоть гостиница, покой, прием иногда хороший устроят. А дома несколько дней проведу, чувствую - сердце останавливается. Заедает насмерть. То Дездемона, то Анна Каренина. Зачем ты меня увез из Киева, зачем ты меня отправил в эвакуацию, зачем ты меня положил в психушку?..

- В психушку?

- Она ж больная психически, Леш. Тридцать лет назад у нее мания преследования была. Написала письмо какое-то на Лубянку и начала: "Меня посадят, меня заберут..." Дочь в шкаф прятала. Шубу новую я ей подарил, в клочки изорвала. Духов флакон "Шанели" разбила. Говорит - соседка будет завидовать, напишет донос. Какой донос, кому она нужна была?! Мне посоветовали ее в больницу положить, я положил. Так ее до волдырей искололи, еще хуже стало. С тех пор никакого житья. Мне советуют ее сейчас в клинику положить хотя бы на месяц. Все-таки время другое, можно и с врачами договориться, и навещать. Но не могу я! Она меня за тот раз тридцать лет клянет, как ее опять положу? Да и Сашей кто заниматься будет? Болеет парень все время, благодаря ей только и тянет.

- А мать что же?

- Мать! Прокляла ее бабка, и правильно! Он жил с ней до четырех лет. Бабка к ним на квартиру почти каждый день ходила, помогала. Пеленки стирала, готовила. Весь дом на ней был. Потом Оля с мужем развелась, Саше тогда три года было, я стал предлагать: "Оль, иди к нам с ребенком. Бабка в Саше души не чает, будем жить все вместе. Квартиру твою сдадим, всем легче будет". "Нет,- говорит,- не хочу быть от вас зависимой, не могу жить с матерью". Я нажимаю, говорю: "Больной парень у тебя - тяжело будет. Переезжай к нам". Согласилась было, и тут карлик этот на нашу голову свалился...

- Карлик?

- Ну не карлик, но вот такого роста, Леш! - Дедушка поднял руку на метр от земли.- Художник, черт бы его побрал! Нищий, пьющий и, знаешь, откуда? Из Сочи?

- Любовь зла...- засмеялся Леша.

- Меня чуть второй инфаркт не хватил! Говорит, он талантливый, но это ж дурой надо быть, чтобы не понимать, что ему прописка московская нужна! Что, в Москве талантливых алкоголиков мало?! Но, веришь, Леш, все бы простил - пусть карлик, пусть пьет, пусть прописку хочет. Расхлебывай сама, если дура! Но что ребенка из-за него предала - ни ему никогда не прощу, ни ей. Повезла Сашу в Сочи показывать, привезла с воспалением легких, бросила на нас и в тот же день опять туда уехала. Карлик там не то тоже заболел, не то запил.

- Да-а... - осуждающе протянул Леша, подматывая катушку спиннинга.

- Мы с бабкой и решили после этого Сашу не отдавать. Нельзя такой матери ребенка иметь! Она вернулась, мы ей так и сказали. А она, сволочь, что сделала - дождалась, когда он поправился, подкараулила его во дворе и увела. Он, дурачок, пошел, конечно, мама все-таки, не понимает, что даром этой маме не нужен. Бабка по двору бегала, криком кричала. Такой ужас был... Лифтерши сказали, она его в цирк повела. Я на машину - и туда с бабкой. И как раз они в антракте выходят. Он задыхается, лицо распухло, слезы из глаз. У него же аллергия, а в цирке животные. Бабка увидела, чуть в обморок не упала. Я его в машину посадил и увез. Пятый год с тех пор с нами живет. А эта с карликом. Он два года назад к ней переехал.

Леша присвистнул.

- А ребенка так и забыла?

- Плакала сначала, просила отдать. Карлик этот тоже вмешивался. Письмо мне написал! Вы не имеете права... Вы заставляете ребенка предавать свою мать... Он мне права указывать будет, алкаш чертов! Потом как-то утряслось все. Сейчас она приходит иногда, каждый раз скандалит с бабкой, доводит ее до истерики. Говорит, мы у нее ребенка украли. Дура! Он бы загнулся у нее. Им заниматься надо с утра до ночи, врачам его показывать, а у нее в голове только хер этот да его художества. Всю квартиру "творчеством" своим загромоздил, а квартира, между прочим, мной построена и для дочери, а не ему под мастерскую. И, знаешь, какую наглость имел! Сашу перед школой хотели отдыхать отправить, так он предложил: "У меня дом в Сочи свободен, можете туда на лето поехать". Сам влез в мою квартиру и говорит, что его дом свободен! Ну где это видано?!

- А что? - удивился Леша дедушкиному негодованию, отрезая себе хлеб для бутерброда.- Взяли бы да поехали.

- В Сочи?! У Саши после той поездки еще два воспаления легких было. Если только смерти ему желать... Ты горбушки не ешь? Дай, я бабке возьму, а то ей мякиш вредно... Спасибо. Я ему тог да в Железноводск путевку взял. С бабкой они ездили - она во взрослый санаторий, он в детский. Врачи, процедуры, диета. Целое лето отдыхал, лечился. Приехал и сразу заболел опять. Постоянно болеет парень. Был бы здоровый, может, и жил бы с матерью, нам хлопот меньше, а так куда его? Загнется без нас. Сегодня вот опять они к гомеопату поехали...


- Здравствуйте, здравствуйте! - приветствовал нас с бабушкой престарелый гомеопат.

- Простите, за Бога, за ради! - извинялась бабушка, переступая порог. - Дед на машине не повез, пришлось на метро добираться.

- Ничего, ничего,- охотно извинил гомеопат и, наклонившись ко мне, спросил: - Ты, значит, и есть Саша?

- Я и есть.

- Чего ж ты, Саш, худой такой?

Когда мне говорили про худобу, я всегда обижался, но сдерживался и терпел. Стерпел бы я и в этот раз, но, когда мы с бабушкой выходили из дома, одна из лифтерш сказала другой вполголоса:

- Вот мается, бедная. Опять чахотика этого к врачу повела. Вся моя сдержанность ушла на то, чтобы не ответить на "чахотика" какой-нибудь из бабушкиных комбинаций, и на гомеопата ее уже не хватило.

- А чего у вас такие большие уши? - с обидой спросил я, указывая пальцем на уши гомеопата, которые действительно делали его похожим на пожилого Чебурашку.

Гомеопат поперхнулся.

- Не обращайте внимания, Арон Моисеевич! - заволновалась бабушка.- Он больной на голову! А ну быстро извинись!

- Раз больной, извиняться нечего! - засмеялся гомеопат.- Извиняться будет, когда вылечим. Пойдемте в кабинет.

Стены кабинета были увешаны старинными часами, и, желая показать свое восхищение, почтительно сказал:

- А у вас есть что пограбить.

Тут я увидел в смежной комнате множество икон и восторженно воскликнул:

- Ого! Да там еще больше!

- Идиот, что поделать... - успокоила бабушка снова поперхнувшегося гомеопата...

- Хорошо ты меня подставил,- говорила она, когда мы вышли на улицу.- Он уж уверен теперь, что мы вора воспитываем. Лосося... Пограбить... Вот непосредственность идиотическая! Пограбить-то, конечно, есть что. Пятьдесят рублей за прием. Жулик! Но надо думать, прежде чем рот открывать.

Бабушка часто объясняла мне, что и когда надо говорить. Учила, что слово - серебро, а молчание - золото, что есть святая ложь и лучше иногда соврать, что надо быть всегда любезным, даже если не хочется. Правилу святой лжи бабушка следовала неукоснительно.

Если опаздывала, говорила, что села не в тот автобус или попалась контролеру; если спрашивали, куда уехал с концертами дедушка, отвечала, что он не на концерте, а на рыбалке, чтобы знакомые не подумали, будто он много зарабатывает и, позавидовав, не сглазили.

Любезной бабушка была всегда.

- Всего доброго, Зинаида Васильевна,- улыбалась она на прощание знакомой.- Здоровья вам побольше. Главное - здоровье, остальное приложится. Ванечке привет. На каком он курсе?

- На третьем,- расплывалась Зинаида Васильевна.

- Умница мальчик, будет толк из него. Ему тоже здоровья, пусть сдает на одни пятерки.

- Оттяпала, сволочь, трехкомнатную в кооперативе, чтоб у нее все прахом пошло!

- говорила бабушка, когда мы отходили подальше.- И сына своего, идиота, в МГИМО вперла. У таких, как она, все схвачено. Не то что дедушка твой - поц. Десять лет в бытовой комиссии, за все время одну путевку в Железноводск взял. Неудобно ему, видите ли...

Следуя правилам святой лжи и обязательной любезности, бабушка забывала, что слово

- серебро, а молчание - золото, и временами выдавала "лосося" не хуже меня. Выход от гомеопата и слушая упреки по поводу своей непосредственности, я вспоминал, как несколько дней назад мы ходили в поликлинику делать укол кокарбоксилазы. Перед выходом, прошу прощения за деликатную подробность, бабушка поставила мне свечку. Зачем она мне их ставила, не знаю. Надеюсь, не затем, чтобы по жирным пятнам определять, на какой стул сколько раз я садился. Свечки эти имели ужасную особенность, которой случилось проявиться перед кабинетом, возле которого в ожидании своей очереди сидело человек восемь.

- Пу-у-уу... - послышалось вдруг из меня, и все заулыбались. Я испуганно сжался. "Пу-у" изменило тембр и, продолжая менять его, тянулось долго и протяжно. Вокруг засмеялись.

- Что смеетесь, идиоты? - крикнула бабушка.- У ребенка свечка в попке! Выходит

- и такой звук. Ничего смешного!

У сидевших перед кабинетом оказалось другое мнение, и некоторые стали сползать от хохота со стульев. Что говорить, в непосредственности бабушка мне не уступала! Думая, сказать об этом или нет, я шел с ней по набережной к метро и смотрел на другой берег Москвы-реки, где виднелись аттракционы Парка Горького. Попасть в парк я мечтал уже давно, но об этом в следующем рассказе.


Рецензии и сопутствующая информация

http://spb.inout.ru/?action=pv id=255642

Практически Диккенс

История совсем проста: мальчик живет у бабушки, потому что у него беспутная мать (с точки зрения бабушки). Мальчик живет у бабушки, потому что бабушка унижает мать, не доверяет ей воспитание ребенка и вообще не считает за человека, а у той просто новый муж и вообще тяжелые жизненные обстоятельства (с точки зрения матери). Мальчика жалко: безумные тетки рвут его пополам, решая свои собственные проблемы. В общем, пустяки, дело житейское. Главное - не история, а ее изложение. Как мальчик в таких обстоятельствах выжил - не очень понятно, но выжил, и, более того, стал талантливым человеком: текст абсолютно феерический, бабушка - самый, наверное, яркий представитель бабушек в русской литературе (если она и зовет внука как-то, кроме как "смердячей сволочью", то только еще более изысканно). И жизнь, и слезы, и любовь - все в этой повести есть. Вот только? Мальчик, будущий автор книги, - сын актрисы Санаевой, внук народного артиста Санаева, пасынок Ролана Быкова. И тайны в этом нет никакой - настолько, что книга, пожалуй, стоит у той грани, за которой начинается нон-фикшн. Так что когда бабушка посылает мать "вылизывать яйца этому карлику", испытываешь, ясное дело, смешанные чувства.

28.08.2003

Татьяна Егерева


http://www.ej.ru/083/life/litera/01/index.html

Повесть о настоящей бабушке

Михаил Свердлов

Повесть Павла Санаева "Похороните меня за плинтусом..." счастливо обманывает читательские ожидания. Сначала кажется, что это книга о том, как дети не понимают взрослых, а взрослые - детей; что она будет воздействовать старыми, испытанными приемами: потешный восьмилетний рассказчик, забавные сюжетные недоразумения. Но все выходит иначе - гораздо серьезнее и глубже. А виновата в этом бабушка.

Бабушка в повести вездесуща: сюжет вертится вокруг ее отношений с внуком, дочерью, мужем. Она мучит внука своей безумной заботой: лечит, моет, одевает, следит, чтобы он ни в коем случае не вспотел, подчищает бритвой ошибки в его тетрадках, неустанно травит его и пугает. Отсюда - всякие уморительные ситуации: чем истовее бабушка занимается бытом и воспитанием, тем вернее вещи приходят в беспорядок, теряются и ломаются, а внук делает со страху ошибки, спотыкается о ступеньки, проваливается в жидкий цемент, трясется в лихорадке.

А бабушке только того и надо - чтобы еще истовее долбить домашних ритуальными проклятиями ("Чтоб эта машина развалилась под твоим дедушкой, как жизнь развалилась моя"), сыпать медицинскими терминами, подобными заклинаниям ("У него золотистый патогенный стафилококк, пристеночный гайморит, синусит, фронтит... Тонзиллит хронический"), ошарашивать сменой интонаций ("Давай, лапонька, ложку за бабушку... За дедушку... За маму пусть черти половниками смолу глотают"). Постепенно - от главы к главе - в повести возрастает накал. То, что начинается смехом, заканчивается слезами - и смертью бабушки, в которой все виноваты и от которой всем становится легче. Тогда-то, в последней главе, и проясняется смысл повести: у нелепых бабушкиных слов и диких выходок оказывается трагическая подоплека - сумасшедшей любви и смертельной обиды, отчаянной, не на жизнь, а на смерть, борьбы с любимой дочерью за любимого внука. Нет, не о милом, далеком детстве написана эта книга, а о грозных страстях, скрыто управляющих мелочным бытом, неразрешимых противоречиях любви, страшной запутанности жизни.

В одном из эпизодов повести дедушка жалуется на бабушку: "Заедает насмерть. То Дездемона, то Анна Каренина". Конечно, не Дездемона она и не Анна Каренина, уж скорее - помесь Коробочки и Кабанихи. Но главное - это "живой образ" и "художественный тип", по которым мы так истосковались. Что плохо для бабушкиных родных, то хорошо для читателя - и не только сегодняшнего: бабушка останется в русской литературе.


http://www.eastwick.ru/creators.asp?id=10

ПАВЕЛ САНАЕВ
Писатель, сценарист, переводчик.

Родился в 1969 году. В 1992 году окончил сценарный факультет Всесоюзного Государственного Института Кинематографии (мастерская Александра Александрова).

В 1995 году написал повесть "Похороните меня за плинтусом", опубликованную в 1996 году в журнале "Октябрь". Повесть была удостоена премии журнала "Октябрь" за 1996 год, номинировалась на премию "Букер" и в начале 2003 года вышла самостоятельным изданием в серии "Современная библиотека для чтения" издательства "МК-периодика".

Ведущий переводчик кинокомпании "Вест". Переводил фильмы: "ЧИКАГО", "Властелин Колец", "Гарри Поттер и Тайная Комната", "Остин Пауэрс", "Очень Страшное Кино", "Американский Пирог", "Не грози южному Централу", "Без чувств", "Жизнь Прекрасна", "К-19" "Оставляющая вдов", "Фрида", "Часы" (Hours) и другие.

В 2002 году написал сценарии для кинофильмов "Ретро для Херувимов" и "Последний Уик-Энд".