Группы и исполнители, с которыми играл Пётр Акимов:

Ольга Арефьева и "Ковчег"
Сергей Селюнин ("Выход")
Дмитрий Кантор (группы "Серый брат", "Петя и волк", "Уроки игры на виолончели")
"Последний шанс"
Павел Кашин
"Наутилус Помпилиус"
"Оле-Лукойе"
"Колибри"
"Клуб кавалера Глюка"
"Хвост и "АукцЫон"
Андрей Цыбин
"Аквариум"
"Серь-Га"
Юрий Морозов
Алексей Зубарев

- Пётр, прошел твой бенефис, пик твоего творчества, как ты себя теперь ощущаешь?

- Во-первых, у меня сейчас творчества больше, чем когда я играл в оркестре серьезную симфоническую музыку. Там, к сожалению, все сводится к рутине, к работе, там были сильные физические нагрузки. Я получал от музыки ощущения лишь тогда, когда весь оркестр играет, но в целом - это, увы, государственная служба.

- Можно чувствовать себя лучше, не занимаясь классической музыкой?

- Да, я считаю, что творчество и стиль музыки - это не связанные вещи. Творчество может быть в чем угодно. Народная песня может влиять сильнее, чем целая симфония. Музыку нельзя разделять на серьезную и несерьезную, она может быть или хорошей или плохой. Если она не "серьёзная", это не значит, что она плохая. Да, сейчас подыгрываю талантливым авторам и в этом вижу своё предназначение. Если человек под гитару играет свои стихи - то это бард, а если ещё я с ним играю на виолончели - то это уже музыка, уже сложное поэтическо-музыкальное произведение. В этом, если можно так сказать, я вижу свой путь.

- Но аккомпанемент за спиной у солиста - это роль второго плана. Не чувствуешь ли ты себя приниженным?

- Моя роль - сделать так, чтобы зазвучал солист. Если моё место - быть фоном, то я фон, и моё выражение там. Я - цвет полотна, я - синее, если это небо, а на нём птички какие-то или солнышко. В этом моя функция и если у меня это получается, то я счастлив. Безусловно, у меня есть и какие-то яркие соло, когда я подчёркиваю эмоциональность заложенного в песне или тексте.

- В Москве твой бенефис прошёл с успехом. Музыканты, барды, с которыми ты творчески связан, сменяли друг друга на сцене, а стержнем концерта была твоя виолончель...

- У меня есть музыка, которую я пишу, и очень давно. Сейчас она заинтересовала людей. Например, Ольга Арефьева пишет тексты на эту музыку, она нравится моим друзьям-музыкантам. На бенефисе было исполнено несколько моих композиций. Это музыка, которая отражает современные стили - голос живой виолончели среди индустриальной жизни XXI века. Вот такая идея, а дальше можно много фантазировать об одиночестве живого инструмента среди цивилизации. Надеюсь, когда наберётся необходимое количество произведений, издать свой альбом.

- Ты заканчивал консерваторию по классу виолончели. Почему ты избрал именно этот инструмент? Ведь ты играешь не только на нём?

- Есть вещи, которые не мы избираем, а которые нас избирают. Говоря примитивным языком, в детстве меня мама отдала на виолончель. Я искал, пытался уйти, но жизнь не дала - виолончель меня всё равно нашла.

- Сейчас мы живём в мире, где многое решают деньги. Как ты относишься к коммерческой музыке, она сопоставима с творчеством?

- Мне кажется, что область пересечения есть. Музыка может быть очень интересной и коммерчески удачной, хорошо продаваться. Например, оперные композиторы в эпоху классицизма были придворными композиторами и, вполне возможно, свои гениальные произведения создавали, думая лишь о хлебе насущном. Но если Бог дал талант человеку, то мысль о том, как заплатить двадцать талеров за квартиру, не будет ему мешать творить гениальные произведения.

- Мы в прошлом номере журнала сделали материал о двух некоммерческих музыкантах - Андрее Селиванове и Александре Непомнящем. Они называют себя "музыкальным андеграудом" и говорят о том, что всё, что крутится по радио и телевидению, загоняется под большие деньги и не имеет никакого отношения к творчеству. И меня очень удивило, что они могут назвать всего двух, трёх человек, которых приемлют в мире музыки.

- Безусловно, 80 процентов массовой культуры - это бизнес, это способ зарабатывания денег любыми средствами. Ведь люди всегда хотят "хлеба и зрелищ", и они согласны за это платить. И всегда были революционеры - те, кто должен был с кем-то бороться, кого-то обвинять. Я их понимаю. Это тип воинствующих людей среди музыкантов, я таких много встречал. Может, это им нужно для творчества. Я думаю, что какой-то небольшой процент музыкантов в общей массе должен быть именно таким. Плохо, если они обижены, переходят грань от творческой непримиримости к агрессии. Этим ребятам есть куда расти, им нужно пройти путь духовного роста, и всё-таки примирится с окружающим миром. Видимо, они в чём-то неорганичны прежде всего внутри себя.

- Что тебя в современном музыкальном мире привлекает или отталкивает?

- Я заметил, что искусство - это как ложка, которая хороша к обеду. Музыка, раздражающая меня в одной ситуации, оказывается хороша в другой. Например, примитивный "буц-буц-буц" я никогда не стану слушать дома, но иногда в хорошей компании, на дискотеке, такая музыка оказывается единственно уместной. Мне не нравится только одна вещь - пропаганда однополой любви. Это то, что меня глубоко возмущает. А также пропаганда негативных вещей, которые стараются увести за собой людей, увести за собой молодёжь.

- То есть, ты готов мириться со всем?

-Дело в том, что искусство либо отражает жизнь, либо опережает. И через 300 лет откапывают, что автор был гениален. А в целом музыка, которая сейчас звучит, отражает картину современного мира, и ничего с этим уже не сделаешь. Когда-то я возмущался музыкой рэп: ну что это такое, это не музыка. Потом я сказал себе: "Стоп, ты сейчас похож на твоего собственного дедушку, который возмущался музыкой "Deep Purple" и ставил свои любимые романсы". Песни его поколения казались мне бредятиной и скукотой, но зато "Deep Purple" отражали мою молодую энергию и соответствовали моему мироощущению. И, спустя годы, я просто заставил себя слушать рэп, заставил себя понять, что это такое. Сейчас ни одно музыкальное течение я не отвергаю, как таковое. Картина мира сложна и многообразна, в ней есть место подвигу и есть место предательству, можно быть крайним левым, можно быть крайним правым, можно быть чуть-чуть севернее, можно быть чуть-чуть южнее. Круг всегда будет заполнен, и все возможности будут использованы - и самая примитивная музыка, и самая сложная.

- Рок-музыканты всё чаще приходят к вере в Бога. Шевчук, Кинчев и многие другие открыто заявляют, что они православные. Что это - настоящие внутренние переживания или просто дань моде?

- Нужно очень хорошо знать человека, чтобы сказать, что и почему, нужно заглянуть в самые потайные уголки души человека, а это только Господу подвластно. Вообще-то, когда люди приходят к вере, сердце радуется.

- А что для тебя вера?

- Жить с ощущение благодарности Создателю, жить с сознанием того, что ты создание Божие, и с благодарностью воспринимать то, что тебе даёт жизнь, а жизнь свою принимать как подарок.

- По-твоему, надо ли как то над собой работать, может быть - в чём-то себя ограничивать?

- Работа над собой предполагается. Но, на мой взгляд, ни в коем случае она не должна быть противоестественной. То есть, не заставлять себя "через не хочу" и "через не могу", а должен быть естественный рост, как растение тянется к солнцу.

- Но ведь оно тоже преодолевает какие-то трудности?

- Да, безусловно, но Господь не посылает испытаний, которые мы не могли бы понести. Мне кажется, если есть устремление сердца, то всё проходит легче, без угроз, и ты понимаешь, почему это с тобой происходит. Вот, например, меня очень сильно побила милиция. Отняли деньги, мобильный телефон, избили так, что на моём лице не было живого кусочка, всё было в крови. На следующий день я вдруг осознал, что я лежу, болит всё тело, но у меня какое-то странное чувство успокоенности. Мы приехали в больницу, и когда я узнал, что у меня нет ни одного перелома, я возблагодарил Бога, потому что я понял, как легко я отделался, и это был урок. Мне стало ясно, для чего это было нужно. И меня охватило какое-то странное состояние, оно свалилось извне - состояние спокойствия, умиротворения и света. Я знал, что это хорошо, но не мог объяснить, почему. Травмы у меня очень быстро прошли, две недели - это не время. Мне говорили, что некоторые ушибы могут ещё месяц болеть, но через две недели я уже приехал в Москву и играл концерт. Я мог играть на виолончели, и с ушибами я справился. В этой ситуации я испытания прошёл, это было очень легко. Я впал в какое-то умиротворение и думал, у меня было время подумать, остановиться и завершить этот урок, извлечь из него максимальную пользу. Только вера меня правильно сориентировала в ситуации. Если бы я был человеком неверующим, я зажался бы, злился на тех милиционеров, ещё бы больше угнетал свою психику и психику других людей, возмущался бы несправедливостью или ещё чего больше.

- Считаешь ли ты, что в чём-то был тогда неправ?

- Не знаю, насколько я понял до конца этот урок, но я увидел то, что смог уловить, связи какие-то для себя отметил. На самом деле, нельзя терять сознательность: я шёл, всё было прекрасно, был пьяненький чуть-чуть, в этот момент я потерял правильное сознание себя, мира, начал порхать так, совершенно бездумно.

- Что тебе вообще интересно в этом мире?

- У меня был один только опыт общения со стихией, с морем. На небольшой яхте мы обошли всё Балтийское море по периметру - это было незабываемое ощущение. Эта поездка во многом повлияла на меня, во многом изменила меня, я об этом до сих пор вспоминаю. Был бы я очень богатым, непременно купил бы себе яхту. Общение со стихией... Хотя океана мы испугались, посчитали, что моря хватит. Книги - очень хорошая и нужная вещь, и жизнь можно воспринимать как книгу. Как-то я сидел у себя в комнате, смотрел телевизор, было открыто окно, затянутое сеткой от комаров, лето было, на подоконнике спал мой кот, а по подоконнику с внешней стороны прыгал воробей. Они были на расстоянии десяти сантиметров друг от друга, и кот не знал, что здесь воробей, а воробей не знал, что здесь кот. Я смотрел на всё это как посторонний наблюдатель, и вдруг эта картинка дала мне пищу для фантазии. Кстати, к случаю с милицией, мы иногда не подозреваем, что мы воробьи, и, наоборот, мы не знаем, где наша добыча.

- С кем тебе приходилось играть?

- Есть несколько известных имен, которые мне скучно называть ("Аквариум", "Наутилус Помпилиус" - прим. ред.). Паша Кашин, группа "Колибри", есть такой человек Сергей Селюнин и группа "Выход". Группа "Последний шанс" - я с ними катался по Германии, работал уличным музыкантом и изображал из себя этакого музыкального клоуна. Оценил жизнь бродячего музыканта - в основном это правильная такая, честная жизнь. Ты делаешь то, что ты делаешь, и тебе за это платят. У тебя нет никакой собственности, кроме твоего инструмента, ты вышел и играешь за натуральный обмен. Причём вознаграждения хватает только на поддержание своего жизнеобеспечения - при советской бедности это казалось нам большими деньгами.

- Ты пытался на кого-либо равняться?

- В музыкальной школе я учился только потому, что меня мама заставила. Родители думали, что если получится, пусть сын будет музыкантом, ну а если нет, то нет. До седьмого класса я честно собирался поступать в институт и считал, сколько лет мне ещё осталось учиться в этой музыкальной школе. В седьмом классе всё переменилось, я начал играть на фортепиано и подбирать песенки, которые мне нравились: Аллы Пугачевой, Антонова, группы "Аракс". Я их играл своим одноклассникам, и им очень нравилось. В это же время я услышал "Beatles", "Deep Purple", "Led Zeppelin" - и решил, что буду играть клавишником в рок-группе, стану всемирно известным. Мама молодец, она сказала: ты хочешь быть рок-музыкантом - пожалуйста, но ты для этого должен получить образование, в музыкальном училище ты найдёшь себе единомышленников. Поступить в музыкальное училище я мог только по классу виолончели. Я согласился, в седьмом классе слегка взялся за ум и за четыре месяца сделал титаническую работу, выучил программу. Из отстающего и ни на что не пригодного (ведь до шестого класса я занимался "лишь бы двойку не поставили") стал конкурентноспособным и поступил-таки в училище. Отучился четыре года и закричал: всё, никакого обучения, рок-н-ролл и свободная жизнь! Лет семь-восемь болтался: с теми поиграл, с теми. Как инструменталист деградировал совершенно, квалификация терялась. Потом я осознал, что рок мне надоел и я не расту, ничего нового уже нет, и сделал поворот на 90 градусов. Все бросил, ушёл из группы "Последний шанс", перестал кататься по Германии, уехал из Москвы, вернулся в Питер, пытался поступить в консерваторию, устроился на работу в классический оркестр. В первый раз я провалился, на второй раз уже было чуть получше, и с третьего раза поступил. Пять лет учился и параллельно работал в симфоническом оркестре. Но как только я закончил консерваторию, опять же не без помощи каких-то обстоятельств, я переехал снова в Москву и стал заниматься тем, чем я вот сейчас занимаюсь, то есть играть с Олей (Арефьевой - прим. ред.). С ней я познакомился в 91 году, вначале мы довольно плотно играли, потом был долгий перерыв и во второй половине 90-х я стал иногда заезжать к ней на концерты, как специальный гость. Когда я закончил консерваторию, то снова начал заниматься тем, что у меня получается лучше всего.

- Ты только что переехал в Москву, как для тебя противопоставление: Москва - Питер?

- Я устал объяснять питерцам, что хорошего есть в Москве, а москвичам - что хорошего есть в Питере. Тут работает мой подход ко всему - бери хорошее, не надо обращать внимание на помойки. В Москве я ценю всё то хорошее, что есть в Москве. Мне нравится, что это такой российский Нью-Йорк, что тут действительно можно делать какие-то дела, возможностей больше. Тут люди настроены на то, чтобы больше сделать, нежели поговорить. А в Питере, к сожалению, больше любят поговорить. Мне нравится ощущение Питера, что можно идти по улице, и совершенно ненавязчиво он тебя подпитывает. Не носиться сломя голову, когда тебе за три дня нужно обойти все экскурсии, а не спеша впитывать в себя красоту этого города - в Москве этого гораздо меньше. Понятно, почему в Питере более спокойная публика. Нет, конечно, Питер - это удивительный город. То, что Оля Арефьева, мой автор, живёт в Москве - это случайность. Если бы Ольга жила, например, в Белгороде, не исключено, что я сейчас жил бы в Белгороде.

- "Новый Ковчег" - молодёжный журнал, что бы ты мог сказать в наставление нашим читателям?

- Нет, вот с наставлениями у меня беда.

- Современная молодёжь: она изменилась или нет?

- Я уверен, что внешние признаки, безусловно, меняются всегда. Но есть вопросы, которые остаются вечными, и внутренние проблемы неизменны. Ищите радость. Ищите ту радость, которая естественна, ложная радость всегда обернётся горем, ищите истинную радость - после неё не наступит горя. И ищите непреходящую радость. Это мой сегодняшний критерий ценностей. Для счастья ещё подходит путешествие на яхте. Когда ты три недели живёшь на пределе физических и психических возможностей, три недели ты следишь за ветром, управляешь парусами, ешь не тогда, когда тебе хочется, а когда позволяет погода, когда штиль и, возможно, что-нибудь приготовить поесть, а спишь вообще урывками... И потом, после такого бултыхания, ты выходишь на землю и вдруг понимаешь, что у человека изначально никаких проблем нет, ведь для счастья нужно стоять ногами на твёрдой земле и дышать чистым и свежим воздухом. Все наши проблемы мы создаём себе сами, а изначально у человека нет проблем. Хотя человек рождён для того, чтобы быть счастливым. Я подчёркиваю, счастье - это не превосходная степень от нормального, но оно не должно быть каким-то бурным, заметным, это не брызги шампанского, не счастье невесты на свадьбе... Нет - это постоянная полуулыбка матери, которая готовит еду, у которой трое детей, она счастлива, она постоянно это осознаёт, и это чуть видно в её глазах, интонациях. Мне кажется, что счастье - это нормально.

Беседовал иерей Димитрий Карпенко
15 апреля 2003, г. Москва
Фото Андрея Куткового